Мужики и бабы
Полтора квадратных метра
История села Брехова, писанная Петром Афанасиевичем Булкиным
Полюшко-поле
Наледь
Падение лесного короля
Живой
По дороге в Мещеру
День без конца и без края
Саня
Рассказы
Власть тайги
Тонкомер
Пропажа свидетеля

1
2
2 ( часть 2 )
3
4
4 ( часть 2 )
5
5 ( часть 2 )
5 ( часть 3 )
5 ( часть 4 )
6
6 ( часть 2 )
6 ( часть 3 )
6 ( часть 4 )
7
7 ( часть 2 )
7 ( часть 3 )
8
8 ( часть 2 )
9
9 ( часть 2 )
10
10 ( часть 2 )
11
11 ( часть 2 )
11 ( часть 3 )
12
12 ( часть 2 )
12 ( часть 3 )
13
13 ( часть 2 )
14
14 ( часть 2 )
15
15 ( часть 2 )
15 ( часть 3 )
16
16 ( часть 2 )
17
17 ( часть 2 )
17 ( часть 3 )
17 ( часть 4 )
18
18 ( часть 2 )
18 ( часть 3 )
19
19 ( часть 2 )
19 ( часть 3 )

здесь промысел налажен.
Зуев промолчал.
- Как ты здесь оказался? - спросил Коньков Слегина. - Тебя же тигр
слопал?
- Какой тигр? - испуганно переспросил парень и глянул на Зуева. - Я
это… Иван меня сюда послал…
- Когда?
- Да вроде четыре дня назад. Я уже здесь и дни-то перепутал.
- А ты вспомни, и поточнее! - строго сказал Коньков. - Скажи все,
подробнее. И не врать!
- А чего мне врать? Я мясо не крал. Я покупал его. Вот у них, - указал
он на Зуева и Кузякина.
- Как ты здесь оказался? Почему ушел из бригады?
Зуев хотел было что-то сказать, но Коньков прикрикнул на него.
- Молчать! - и Слегину: - Говорите.
- Дак ночью, значит… Они шли на лодке вверх. А я еще не спал, на косе
сидел. Вот мы и договорились: обратно пойдут - мяса мне продадут.
Возвращались они на рассвете. Я вышел на косу. Дали мне мяса и говорят:
мол, теперь сматывайся. Почему? А потому, говорят, что шухер. Утром
приедет сюда Калганов, он по нашим следам идет, и станет пытать тебя - у
кого ты мясо покупал? А я говорю - не скажу. Тут мне Зуев говорит: “Дурак!
Вы вторую неделю изюбрятину варите. Ведь кто-то же проговорится из
рабочих. Да они уж, поди, сказали ему. Он же тут околачивается”. Я
испугался. А Зуев еще добавил: “Он тебя потянет в милицию за незаконную
покупку дичины. Там все скажешь. И получишь срок вместе с нами”. Я чуть не
заплакал: что ж мне теперь делать, говорю. А Зуев мне сказал: “Заблудись в
тайге дней на пять. Пройди на Медвежий ключ и поживи в моем тайнике.
Возьми с собой хлеба. Остальное все там есть. Не отощаешь. А Калганов
уедет - я дам знать. Вернешься к себе на стан. Скажешь: плутал”. Сейчас,
говорю, хлеба возьму и дам деру. Но Зуев меня остановил: “Куда, - говорит,
- ты, дурень? Сперва мясо свежее спрячь. Положь его в большую кастрюлю да
прикопай возле воды, не то пропадет”. Это я все сделаю, говорю. И хотел за
кастрюлей бежать. А Зуев меня опять остановил: “Вот еще что, - говорит. -
На Кривом Ручье свежие тигриные следы. Тут, мол, какой-то приблудный тигр
появился. Кинь свою кепочку возле следа, а сам по ручью, по воде, топай на
перевал. Оттуда спустишься к Медвежьему. Пусть думают, что тебя тигр
слопал. Так будет вернее. Когда придешь в стан, еще посмеешься над
своими”. Я все так и сделал. А насчет того, что мясо покупал, не
отказываюсь. Виноват, судите.
- А кто убил Калганова? - строго спросил Коньков.
- Как убили? Калганова? - испугался Слегин. - Когда?
- В то утро, когда ты бежал из стана.
- Я? Калганова?! Да что вы, товарищ лейтенант? - Слегин осекся голосом
и всхлипнул: - Да я разве замахнусь на такого человека? Я ж совсем ничего
не знаю!
- Ну? Так кто же из вас убил Калганова? - спросил опять Коньков,

- Да. Сегодня утром…
- Сволочь! - крикнул Зуев.
- А мясо у кого брали? Тоже у Зуева?
- Да.
- Врет же он! Врет! - надрывался Зуев.
- Да чего уж там? - глянул на него виновато Кузякин. - Не все ли равно
теперь?
- Дубина! - сказал Зуев и отвернулся.
- Где брали мясо? - спросил Коньков.
- Тут недалеко есть тайник. - Кузякин кивнул на Зуева: - Он сам
покажет.
- Ладно… - зло покривился Зуев. - Я покажу… Но имей в виду - ты
сейчас сам себя приговорил к смерти.
- Разговорчики! - прикрикнул на Зуева Коньков. - И Слегин там прячется?
- Там, - ответил Кузякин.
- Значит, ты шел, чтобы вывезти отсюда Слегина?
- Да!
- Врешь, мерзавец! Ты шел, чтоб его зарезать. Убрать, чтоб не
проболтался, - сказал Зуев со злобным азартом.
Коньков посмотрел на Зуева, потом на Кузякина и спросил:
- Так кто же из вас троих стрелял в Калганова?
- Не знаю, - ответил Кузякин.
- Х-хе! Он не знает! - усмехнулся Зуев и кивнул на Кузякина: - Да он
же, он убил Калганова.
- Это еще надо доказать, - исподлобья посмотрел Кузякин на Зуева.
- Идемте. Я докажу… - Зуев пошел впереди по речному берегу.
- Идите! - сказал Коньков, подталкивая Кузякина. - Разберемся…
Тайник оказался совсем неподалеку.
В полуверсте по реке вверх от устья Медвежьего ключа и метров на сто в
глубь тайги стоял могучий тополь Максимовича, эдак обхвата в три. К нему и
подвел всех Зуев и сказал:
- Здесь он.
Коньков осветил фонариком лесные заросли вокруг тополя, в надежде
увидеть какую-нибудь избушку на курьих ножках. Но ничего такого не увидел.
- Где же тайник? - недовольно спросил он.
Зуев подошел к тополю и стукнул три раза по шершавой коре. И вдруг
дерево открылось - дверь была врезана в ствол и замаскирована искусно
набитой на доски корой. Из тополя выглянула испуганная физиономия;
высвеченный фонарем, парень заслонился ладонью и спросил хриплым спросонья
голосом:
- Это ты, что ли, Иван?
- Выходи давай! - сказал ему Зуев и, обернувшись, пояснил Конькову: - В
тополе большое дупло. Я устроил в нем избушку.
Парень был маленький, шустрый; он вылез и таращил испуганные глаза на
Конькова.
- Не ждал нас? - усмехнулся Коньков. - Вы - Слегин Иван?
- Ага! - с готовностью отозвался тот.
Коньков заглянул в дверь: в избушке, устроенной в дупле исполинского
дерева, стоял топчан, столик, табуретка и даже “буржуйка”, труба от
которой отходила вверх, в дыру, невидимую за огромным суком. На
перекладине над топчаном висели копченые окорока, а под ним и под столом
лежали перебинтованные панты.
- Шесть пантов! - пересчитал их Коньков и сказал Зуеву: - А у тебя

19

Два выстрела с коротким промежутком раздались с реки в первом часу
ночи. После сытной ухи и легкой выпивки загонщики уже спали в палатках.
Возле костра сидели только Путятин, Коньков да Кончуга. Зуев с Дункаем
храпели под небольшим пологом, натянутым возле самого ручья, где поменьше
комарья. Сырости они не боялись - для подстилки прихватили с собой две
больших медвежьих шкуры.
Эти выстрелы всполошили только собак да Зуева с Дункаем, а загонщики в
палатках и не почухались.
Коньков, как спринтер после знака, поданного стартовым пистолетом,
рванулся в таежную темень за собаками, далеко оставив всех позади себя. Он
поспевал за собаками огибать буреломную заваль и выворотни, словно держал
их на невидимой шлее, и, не успев даже запыхаться, через какую-то минуту
выбежал на бугор к тому ильму, где был натянут полог. Коньков сунулся было
в полог, но там никого не было.
Инга покрикивала внизу, от реки:
- Лодку вытащи насухо! Так, а теперь брось шест и не вздумай вильнуть
или побежать… Уложу как зайца. Подымайся на берег!
Коньков сам хотел спуститься вниз, но за спиной услышал хруст валежин и
тяжкое пыхтение. Он посветил фонариком - Зуев! “Ах, сволочь! Не спал и
даже не раздевался…” - успел подумать Коньков.
- Что здесь за стрельба? - спросил Зуев, щурясь и заслоняясь руками от
света.
- Сейчас узнаем.
Пока Инга вела по откосу какого-то здоровенного мужика сюда, к ильму,
подоспели и Дункай, и Кончуга, и Путятин.
Задержанный шел сутулясь, низко опустив голову, за ним - Инга, держа
его под прицелом; оплечь висел у нее второй карабин с раздробленной ложей.
Коньков высвечивал их обоих фонариком. Задержанный наконец поднял голову,
и все увидели его скуластое, блестевшее от пота лицо, мертвенно-синее от
страха.
- Кузякин! - удивился Коньков. - Ты что, с неба свалился?
- Шел вдоль берега, на шесте, с выключенным мотором, - сказала Инга за
Кузякина. - Я его окликнула. Он развернул лодку и стал заводить мотор. Я
выстрелила в мотор. Тогда он поднял со дна лодки карабин. Я выстрелила в
карабин. Вот, ложу раздробила, - Инга сняла с плеча карабин и протянула
его Конькову. - Я крикнула ему, если не причалит к берегу, продырявлю
голову, как пустую банку. Он понял, что с ним не шутят. Вот и причалил.
- У кого вы взяли карабин? - спросил Коньков Кузякина.
- Зуев дал, - ответил тот, глядя себе под ноги.
- Врет он! - крикнул Зуев.
- А вы помолчите! - строго сказал ему Коньков и опять Кузякину: - Как
вы здесь оказались? Куда шли?
Кузякин мотнул головой, как притомленная лошадь, и опять уставился себе
на ноги.
- Кашевара Слегина шли выручать? Отвечайте! - повысил голос Коньков. -
Зуев вас послал?

. - У нее вдруг
задрожали губы, она отвернула лицо и сказала, немного помолчав: - Да
вам-то что до этого? Вы ведь допрос пришли снимать. Так давайте,
допрашивайте.
- Вы теперь жалеете, что поехали с нами?
- Я не умею жалеть. И меня никто не жалел. Так что спрашивайте уж
напрямую.
- Хорошо. Вы были в ту ночь на реке?
- Была.
- Когда вы оказались на месте происшествия?
- Сначала вечером… поздно. Но на стоянке никого не было. Я решила,
что они на пантовке. Я поехала на верхние солонцы. Но там никого не
оказалось. Тогда я решила, что они охотятся в Гнилой протоке. Там много
водяного лютика, изюбры и сохатые любят там пастись. Добралась туда за
полночь. Но встретила там только дядю. Он мне сказал, что Калганов под
вечер привел в лагерь Настю, а что Зуев в городе. Тогда и решила, что он у
нее. Поехала домой… И тут увидела на стоянке его, убитого. А рядом ее
следы. Эти кеды я на ней раньше видела. Синенькие. Было уже утро, хотя
солнце еще не встало… Больше я ничего не знаю, - глухим голосом
закончила она.
- А как вы думаете, в момент убийства Калганова Настя была вместе с
ним? Рядом?
- По следам этого не скажешь. У него след размашистый. Чувствуется, он
бежал к реке навстречу опасности. Навстречу своей смерти. А ее следы
мелкие, частые. Чувствуется, она шла, немея от ужаса. Наверное, слышала
выстрел и пришла позже.
Они долго молчали. Коньков курил, а Инга смотрела на бегущую воду реки,
возле берега темную, как конопляное масло, а на стрежне играющую
мертвенно-желтым переблеском в вялом свете взошедшей луны.
- А вам никто не встречался на реке?
- Нет.
- И шума мотора не слыхали?
- Солонцы слишком далеко от того места, а Гнилая протока еще дальше.
Ничего я не слыхала.
- Понятно… - Коньков помедлил и потом заговорил с заминкой: - Может,
вы и сами догадались, что меня и следователя не столько тигр интересует,
сколько этот тип, который где-то прячется в здешних местах. Ваши люди
говорят.
- Знаю.
- И… у меня есть опасения, что ночью к нему попытается проникнуть
кто-либо из возможных сообщников, чтобы увести его отсюда, либо… Вы
понимаете?
- Понимаю.
- Медвежий ключ надежно перекрыт. Если он пойдет сверху, его там
схватят. Но если он предупрежден кем-то насчет засады… Если он опытный и
рисковый, то может двинуться туда вдоль реки, по берегу, именно по этому
берегу.
- Понятно. Человек прячется где-то на этом берегу.
- Но он может и по реке пойти.
- Как, по открытой реке, на моторе? - удивилась Инга.
- Зачем на моторе? Вдоль берега, отталкиваясь шестом. В тени деревьев.
Луна будет как раз светить справа.

- Пока еще только утки варятся, - сказал Путятин. - Трех на реке
подстрелили. А рыба вон, в ведре, ждет очереди.
Возле костра стояло конное ведро, полное чищеных ленков и хариусов.
- Это как же? И рыбу, и уток в один котел? - спросил Коньков.
- Вот это и есть архиерейская уха. Сварятся утки, потом в бульоне будем
варить рыбу, - смачно причмокивая, пояснял егерь. - Погоди, вот поспеет -
язык проглотите.
- Ну что ж, пока язык на месте, давай, рисуй обстановку, - сказал
Коньков егерю.
Они вдвоем с егерем пошли в палатку. Здесь на раскладном столике они
расстелили карту. В палатке было уже сумеречно. Они засветили фонарями,
склоняясь над картой.
- Тигр, по приметам охотников, находится сейчас в этом районе, по
правую сторону ключа. По ключу, как и договаривались, расставлены пикеты.
И здесь пикеты и флажки, чтобы не пошел вверх, - указал Путятин карандашом
на верховье ключа. - Отсюда, с высот, пойдут загонщики. Забросил их туда
по реке утром. Где сам станешь? Где ставить Зуева, Кончугу?
- Зуев останется при мне. А место я выберу. Дай мне поколдовать над
картой.
- Ну что ж, колдуй! А я пойду рыбу запускать в котел. - Путятин вышел.
А Коньков, обшарив глазами все высотки и впадины на обширном зеленом
пространстве, решил, что если кто-то и скрывается здесь, то держится либо
неподалеку от реки, либо поблизости от ручья. Ручей перекрыт, думал он, а
вот река? Кого туда поставить? Самому нельзя - Зуев может за ночь
натворить дел. Кончугу? Тоже нельзя. Все-таки на подозрении. Семена?
Начальник ведь, заснет еще… Н-да…
Так и не решив этого вопроса, Коньков вышел из палатки. Начинали
сгущаться сумерки, и звончее, навязчивее зудели комары. Отмахиваясь от них
фуражкой, Коньков поскорее подсел к спасительному костру. Загонщики, среди
них Дункай, Зуев, Кончуга, Путятин - все были здесь. А Инги нет. Коньков
встал и сходил заглянул в другую палатку. И там ее не было.
- Где Инга? - спросил он Кончугу.
- Она, понимаешь, на речку пошла. Накомарник в лодке оставался.
- Странная забывчивость, - сказал Коньков и быстро пошел в темнеющие
лесные заросли по направлению к реке.
Инга сидела в лодке. Увидев подходившего Конькова, насмешливо спросила:
- Боитесь, что сбегу?
- Вы что здесь делаете?
- Мечтаю.
- Почему не у костра?
- Шума не люблю.
- Вы неподходящее время выбрали для шуток.
- А я не шучу. Вот сижу и думаю как раз: когда же настанет это
подходящее время?
- Смотря для чего и для кого?
- Для всех… Когда, например, люди станут людьми, а не зверями? Когда
порядочные будут жить и работать как совесть подсказывает, а негодяи
сидеть где положено? Когда любить будут и не обманывать?.

18

Лодки Зуева и Кончуги еще засветло дошли до Медвежьего ключа. Тут, на
песчаной косе в самом устье ключа, поджидал их рослый бородач с двумя
рыжими широкогрудыми амурскими лайками. Это был егерь Путятин; поначалу
Коньков не узнал его - он стоял в разосканных под самый пах яловых
сапогах, в брезентовом плаще нараспашку и в башлыке с опущенным
накомарником.
Он откинул с лица накомарник и степенно поздоровался со спутниками
Конькова.
- Вы прямо к ужину угодили, на готовое, - гудел он, добродушно
посмеиваясь. - Значит, удачливые.
- Тигр-то не убежал? - спросил Коньков.
- Охотники Дункая сказали, что здесь, в распадке. Значит, от нас не
уйдет.
- Вы его что, на привязи держите? - спросил Коньков Дункая.
- Я бы привязал, да ремня лишнего нет, - отшучивался Семен. - Брючной
тоненький - ненадежный. Вот у тебя надежный ремень - милицейский. Может,
уступишь?
- Э, нет! - усмехнулся Коньков. - Когда идешь на тигра, ремень нужно
туже затягивать. Не то штаны спадут.
- А где же ваш ужин? - спросил Кончуга. - Я озябла, понимаешь.
- Там, на берегу ключа, - махнул егерь рукой. - Там и палатки стоят.
- Аким Степанович, а охотников развели по пикетам? - спросил Коньков.
- Да… Вдоль всего Медвежьего ключа… Теперь тут мышь не проскочит.
Ну, пошли ужинать!
- Почему пошли? Поедем на лодках! - сказал Зуев.
- Нет, лодки оставим здесь, - сказал Коньков.
Зуев с недоумением поглядел сперва на Конькова, потом на Дункая.
- Почему? - спросил Дункай Конькова.
- Так нужно, - ответил тот уклончиво. Потом с улыбочкой обернулся к
Зуеву: - Мало ли какой казус может выйти? Мы тигра на ключе караулим, а он
вдруг вздумает по реке от нас уйти, вплавь. Говорят, и среди тигров
хитрованы водятся. Тут нам и пригодятся лодочки. Так что, Батани, -
обернулся Коньков к Кончуге, - оставь собак здесь, при лодках. А сам иди
за нами. Айда!
Надев за спину рюкзаки, взяв карабины, они пошли за егерем. Не прошли
они по берегу ключа и две сотни метров, как увидели егерский бивак: стояли
две палатки, горел костер на воле, кипел котел на треноге, а вокруг костра
лежало с дюжину загонщиков.
- Здорово, охотнички до ухи! - сказал Коньков.
- Привет кашеедам, - отшучивались те.
- Возьмите в компанию. У нас и орудии при себе, - Коньков вынул ложку
из-за голенища и потянулся к костру.
- На чужой каравай рот не разевай!
- Она у нас архиерейская, уха-то. А у тебя звание не соответствует, -
наперебой острили загонщики и шумно гоготали.
- Какая архиерейская уха? Это еще что за религиозная пропаганда? -
строго спросил Коньков.
- Вон главный шаман, с него и спрашивай, - кивнули на егеря.

- Всякое было. Из-за этого и ушел сюда и меня увез. Говорил - временно.
Мол, подыщем что-нибудь получше - переедем, станешь опять работать.
- Понятно. А теперь скажите, что было в ту ночь?
Настя опять всхлипнула. Потом с минуту молчала, подавляя в себе
приступы плача. И заговорила ровным голосом:
- Дня за три до этого Калганов с Кончугой заезжали к нам. Вели мирные
застольные разговоры… А на другой день все уехали. Ивана вызвали в
район, а Калганов с Кончугой подались в тайгу.
- И что ж? Зуев спокойно поехал в район? Он же знал, что Калганов
остался поблизости.
- Знал… Предупреждал меня, что нагрянет… Я его успокоила. Говорила,
что возврата к прошлому не будет. Ну… и все в таком плане…
Она вдруг попросила:
- Дайте мне папироску.
- Вы ж не курите!
- Бросила. Когда-то курила… С Калгановым.
- Пожалуйста! - Коньков протянул ей пачку.
Она затянулась раза два глубоко и жадно, потом продолжила рассказ:
- В тот же день, по отъезде, Калганов пришел ко мне и стал меня
уговаривать уехать с ним. Я заплакала, говорю ему - поздно! А он свое - я,
мол, все понял, что был свиньей… Что не может без меня жить… - Она
вдруг часто стала всхлипывать, и плечи ее затряслись, потом опять
пересилила себя. - Мы встречались с ним. И в ту, последнюю ночь я
согласилась с ним уехать. Вот только, говорю, Зуев приедет. Стыдно бежать
как ворам.
- Значит, были в ту ночь у него в лагере?
- Была… Он отправил куда-то Кончугу… Уже под утро он проводил меня
лесом до пожни. Мы расстались, как нам казалось, ненадолго. Он пошел к
себе в лагерь, а я домой. Подхожу к дому, смотрю - дверь в сени растворена
и собака лежит на пороге. У меня ноги подкосились, я поняла, что дома
Иван. Я хорошо помнила, что закрывала дверь на замок и ключ положила в
условленном месте, где мы обычно прячем его. Смотрю на этот черный дверной
проем и не могу шага ступить. Оперлась о забор и чую, что сердце готово
разорваться… Тут выбежал Иван, растрепанный, с бешеными глазами. И слова
не дал мне выговорить - ударил в висок. Я упала. Он стал бить меня ногами
и скверно ругался… И вдруг на реке раздался выстрел. Иван словно
остолбенел, поглядел туда со страшным испугом. Потом сказал мне: если
скажешь кому, что я был ночью здесь, убью. И бросился бежать к реке.
Она опять сделала несколько глубоких затяжек и потом сказала:
- Я еле встала… Отдышалась немного. И пошла туда, в лагерь. Сердце
мое билось и ныло нестерпимо вот здесь, - указала она на ключицу. - Я
чуяла недоброе. Пришла в лагерь - там пусто. Вышла на косу и увидела его,
убитого… Вот все, что я знаю…
- Спасибо, Настя! - Коньков положил на ее руку свою ладонь и слегка

Инга вышла в сени, хлопнув дверью.
- А я, понимаешь, озябла. Мне можно? - спрашивал Кончуга Конькова,
наливая себе водки.
- Пей на здоровье! - Коньков встал из-за стола и прошел к Насте в
бревенчатый пристрой, плотно затворив за собой дверь.
Настя лежала на диване, уткнув лицо в подушку, и глухо рыдала.
Коньков присел возле нее на стул, оглядел обстановку этой комнаты,
похожей на спальню. В углу стоял комод, рядом с кроватью платяной шкаф,
трюмо на подставке, и перед ним зеленый бархатный пуф.
- Успокойтесь, Настя. - Коньков стал утешать ее: - Быть в лагере у
Калганова той ночью еще не значит совершить преступление. Но имейте в
виду, если вы будете запираться, придется взять вас под стражу… А там
перекрестные допросы, улики… Свидетели! Докажут. Но тогда вас будут
судить за укрывательство преступления.
Настя встала, все еще всхлипывая, оправила волосы, потом накинула
крючок на дверь.
- Я хочу, чтобы нас никто не слышал.
- Понятно! Будем говорить тихо, - согласился Коньков. - Итак, вы знали
Калганова?
- Да.
- Когда вы с ним познакомились?
- Года два назад. Я в школе в Красном селе работала.
- Какие у вас были с ним отношения?
- Мы встречались…
- Как?
- Ну… - Настя повела плечом и замялась.
- У вас была любовь?
- Была.
- Почему же вы не поженились? Он не захотел или вы?
- Он меня держал в неопределенности.
- Каким образом?
- Говорил, что он прирожденный холостяк. Что замужество - это
предрассудок. Что замужество убивает любовь, что любовь должна быть
свободной. Ну и все такое… Теперь это модные взгляды… - и потупилась.
- Н-да. - Коньков помолчал, потом спросил: - Вы переписывались?
- Он не любил писать письма. Говорил, что это тоже предрассудок. Уехал
в экспедицию куда-то в Якутию. Я потеряла с ним связь и с год ничего не
знала о нем.
- И вы решили выйти замуж за другого?
- Да… В прошлом году.
- А с Зуевым вы давно знакомы?
- Давно. Раньше, чем с Калгановым.
- Он что, в Красном жил?
- Нет, он в райцентре жил. Работал экспедитором торговой базы. Часто
приезжал к нам. Потом перешел в лесничество. Мы поженились, жили у меня,
при школе. Но тут приехал Калганов, познакомился с Ингой… И мне в
отместку стал крутить любовь у всех на глазах. Инга понимала это, и
ненавидит меня.
- А вы любили Калганова?
- Да.
- Зачем же вышли за Зуева?
- Куда же деваться? Деревня, глушь… Четыре года одна прожила, и
никакой надежды…
- А Зуев знал о вашей связи?
- Конечно. Когда приехал Калганов, он стал меня ревновать.
- Скандалил?

- Как кровь на белье, - сказала Инга, глядя гневно на Настю. - Не
похоже?
Настя зарделась, как бутон на ее черном платке, и поставила рюмку.
- Прошу выражаться культурнее, - Зуев смерил сердитым взглядом Ингу, и
верхняя губа его с рыжими усиками гневно дернулась. - Все ж таки мы за
обеденным столом сидим, а не в перевязочной.
Инга только фыркнула и ответила не ему, а Насте, не сводя с нее
упорного взгляда:
- Кто сидит, а кто и лежит.
- Я не понимаю, что вы имеете в виду? - сказала Настя и обернулась к
ней, все лицо ее выражало теперь не смущение, а глубокую печаль.
- Ах, вы не понимаете? - нервно усмехнулась Инга. - Я тоже не понимаю,
как можно пировать после того, что произошло в трех шагах отсюда?
Настя только горестно вздохнула и снова уставилась в белую скатерть
прямо перед собой.
А Зуев сказал:
- Наш стол здесь ни при чем.
- Конечно! - подхватила Инга. - И жена ваша ни при чем.
- К чему весь этот разговор? Мы собрались выпить. Или нельзя? -
обратился он с усмешкой к Конькову.
Тот пожал плечами и вынул пачку папирос, стал закуривать.
- Кому нельзя, а мне можно, - сказал Кончуга. - Я озябла. За рулем
сидел! - Взял свою рюмку и выпил.
Его поддержал Зуев:
- Молодец, Кончуга! В самом деле, развели канитель. На здоровье! - Он
тоже выпил и стал закусывать. - Мертвый, как говорится, в гробе спит, а
живой пользуйся жизнью. Веселись то есть. А ему теперь постом не поможешь.
- Зато он любил помогать кое-кому… при жизни, - сказала Инга,
обернувшись к Зуеву. - Вы не слыхали?
Зуев поперхнулся:
- Кх-хэ! Кх-ха-а! Кыххх! - Он закрылся рукой и вышел из-за стола. - Я
си-ичас… - просипел он и выбежал за дверь.
- Это недостойно! Вы не имеете права! - гневно сказала Настя.
- Значит, я не имею права? А вы какое имели право встречаться с
Калгановым? - крикнула Инга. - Теперь невинность изображаете? Но кто его
сюда завлек? Вы! И погиб он здесь из-за вас!
- Я… я не виновата… ни в чем! - Настя закусила губу и всхлипнула. -
Это ложь!
- Ложь! - У Инги тоже зарделись скулы и недобро заблестели и сузились
янтарные глаза. - Тогда я прямо скажу: вы были в ту ночь в лагере у
Калганова!
Настя открыла рот и подняла руку, словно заслоняясь от удара.
- И не смейте возражать! - кричала Инга. - Я точно это знаю. И следы
возле него были ваши. И кеды ваши. Я могу это доказать.
Настя закрыла лицо руками, зарыдала и быстро вышла из горницы в
бревенчатый пристрой, отгороженный толстой стеной.
- Чего так шуми? Выпей немножко - сразу спокойнее будешь, - сказал
Кончуга племяннице.
- Я в этом доме кружки воды не выпью!

17

К Бурунге они подошли часа через три. Солнце еще светило мощно, хотя от
воды тянуло острой свежестью - предвестником вечерней прохлады. Оставив
Дункая в лодке с вещами и собаками, взяв с собой только карабины и
патроны, они втроем пошли на заимку Зуева.
Хозяин с хозяйкой встретили их возле забора, у калитки. Настя была в
толстой пуховой кофте и в цветном платке - с красными бутонами по черному
фону. Зуев стоял в сером пиджачке и в голубой рубахе нараспашку. Всем
своим праздничным видом они как бы подчеркивали, что рады гостям.
Но рассмотрев наконец своими близорукими глазами гостей, узнав Ингу,
Настя побледнела; как с перепуга, невнятно сказала всем “здрасьте” и,
диковато озираясь, стада потихоньку отступать к дому. Зато Зуев пошел
навстречу гостям, улыбаясь во все лицо, широко распахнув руки, словно
обниматься хотел. Это его показное радушие удивило Конькова, и он подумал,
что смена настроения у Зуева, должно быть, неспроста.
- Проходите, гости дорогие, проходите в избу! - говорил Зуев. - Мы уж
прямо заждались. И стол давно накрыт. Все остыло.
Возле порога стояла Настя, теперь уже спокойная, и степенно, с легким
поклоном, приглашала гостей в дом. Но Коньков заметил, что смотрела она
как-то вкось и в глазах ее все еще таился тот первоначальный испуг.
Инга на одно мгновение задержала на ней свой быстрый рысий взгляд, и
ноздри ее крошечного носа дрогнули и округлились. “Ну, быть потехе”, -
подумал Коньков, наблюдая с крыльца за обеими соперницами.
Посреди горницы Зуевых был накрыт стол: белая скатерть, красные
помидоры, грибки маринованные, яйца и огромная жаровня с медвежатиной,
дышащая еще парком. А по концам стола стояли две бутылки водки, два
графина с медовухой и бутылка красного вина в центре.
- Да вы как к свадьбе приготовились, - сказал с усмешкой Коньков. -
Только вот кого женить будем?
- А может, поминки собрали? Все-таки человек был вроде бы не чужой, -
съязвила Инга, поглядывая на хозяйку.
- Нет, мы без особой цели, - покраснела Настя, пряча глаза. - Садитесь!
Дорога дальняя, на воде. Озябли, наверно.
- За сколько часов доберемся до Улахе? - спросил Коньков Зуева,
присаживаясь к столу.
- Часа за два, за три. К ночи доедем.
- А вы сами не видали этого тигра? Живым не возьмем его? - спросил
опять Коньков Зуева.
- Самому не приходилось. Но Калганов говорил, что старый. Так что этого
живым не возьмешь, - усмехнулся Зуев.
Сели за стол. Зуев налил вина и водки в рюмки и поднял свою.
- За удачную охоту! - сказал он.
- И за счастье в этом доме, то есть за любовь, - добавила Инга, не
притрагиваясь к своей рюмке.
У Насти дрогнула рука, плеснулось красное вино на белую скатерть.

Имей в
виду, если не застану дома, под землей разыщу и посажу под стражу!” - “Да
вы что в самом деле? - обиделся Зуев. - Или я злоумышленник? Раз меня
начальник отпустил в ваше распоряжение, то буду там, где приказано. Что за
разговор?” - “Это другой коленкор, - сказал примирительно Коньков. - До
встречи”.
К девяти часам утра три моторных лодки с рабочими лесхоза и с егерем
уже покачивались на речной волне возле затона. Коньков в плаще и в сапогах
сел в переднюю лодку и махнул фуражкой.
Затарахтели моторы, и лодки, оседая на корму, стали выходить одна за
другой на речной стрежень.
По дороге Коньков договорился с егерем Путятиным, что лодки войдут в
Медвежий ключ с интервалом в сотню метров одна от другой и встанут на
прикол. Палатки разбивать тут же возле лодок. И ждать приезда остальных. А
вечером, когда все соберутся, обсудим, как вести облаву.
Возле села Красного лодка с Коньковым свернула в протоку, а остальные
ходом пошли вверх. Дункай ждал его на берегу с целой оравой охотников, а
возле мужчин табунились ребятишки, за которыми бегали со звонким лаем
собаки.
Не успел выпрыгнуть Коньков из лодки, как удэгейцы, покрикивая на
собак: “Га! Га!”, стали подтягивать баты, стоявшие на приколе, к берегу и
загружать их рюкзаками с продуктами, медвежьими шкурами для подстилок,
палатками и охотничьим снаряжением.
Через полчаса пять батов, полные людей, собак и всякой утвари, тарахтя
моторами, стали разворачиваться и уходить за лесной остров к невидимой
речке вслед за черной лодкой лесничества.
Коньков поднялся на берег. Здесь, кроме ребятишек, Дункая и стариков,
на бревнах сидел Кончуга и сосал свою короткую трубочку. Возле него
пристроились две собаки, лежал туго набитый рюкзак, из которого торчал
ствол карабина.
- У тебя все готово? - спросил Кончугу Коньков, здороваясь.
- Готово, такое дело.
- Тогда в путь!
- Я сейчас домой сбегаю, - забеспокоился Дункай. - У меня там все
припасы, - и потрусил рысцой к своему дому, стоявшему за конторой.
Коньков поглядел по сторонам: ни на берегу, ни возле конторы, где
стояли бабы, Инги не было.
- Я, пожалуй, тоже схожу на медпункт, - сказал Коньков Кончуге. - Мне
кое-что надо сказать Инге насчет Калганова.
- Ходить не надо, - отозвался Кончуга. - Инга сама придет.
- Сюда, на берег?
- Конечно.
- Тогда давай грузиться.
- Давай, такое дело, - согласился Кончуга.
Коньков взял свой рюкзак, карабин, лежавший тут же, и снес их в бат. За
ним спустился вниз со своим снаряжением, в окружении собак, и Кончуга.
Пока Кончуга укладывал на дно лодки медвежьи шкуры, палатку, рюкзак,
собаки сидели тут же, возле воды, и повизгивали от нетерпения.

16

Как и условились, с раннего утра Коньков забежал в прокуратуру, и при
нем Косушка звонил лесничему на дом и попросил егеря и человек десять -
пятнадцать рабочих во главе с Зуевым на облаву тигра-людоеда.
Тот ворчал спросонья: “Что еще за фантазия? Ни свет ни заря булгачить
народ из-за какого-то тигра. Тоже мне пожар!” - “Петр Афанасьевич,
дорогой! - упрашивал его Косушка. - Дело у нас горячее, хуже пожара. Два
человека сгинули. Нам нужно прочесать лесную падь на Улахе
безотлагательно. Я умоляю тебя, дай мне пятнадцать человек! И немедленно.
Иначе придется прокурора просить, в райисполком звонить. Ну зачем?”
Лесничий повздыхал, покряхтел и спросил: “Но завтра ты отпустишь их к
вечеру?” - “Раньше отпустим. К вечеру дома будут”.
Наконец лесничий согласился выделить и рабочих, и егеря, и три лодки
дать, с горючим в оба конца.
Потом Коньков позвонил Дункаю в контору. Тот был на проводе, как
дежурный.
- Семен Хылович, можешь собрать человек двадцать на облаву тигра? К
обеду! - спросил Коньков.
- С клепки сниму хороших охотников. И лодки подготовлю, - бодрым
голосом отвечал тот.
- Ну, молодец! А я приеду часам к одиннадцати.
- Буду ждать на берегу у лодочного причала.
- Спасибо! Еще вот что: скажи Кончуге, чтобы он никуда не уходил. Мы
вместе с тобой и с Кончугой поедем к Зуеву… Так и скажи ему. Поедем на
его лодке. Заберем Зуева, потом двинемся в Улахе.
- Все сделаю, как надо!
- Ну, молодец.
Зуева Коньков застал в гостинице, еще сонным. Тот был в одной майке и в
брюках - собирался умываться. Выслушав, по какому случаю понадобился он
Конькову, Зуев сделал удивленное лицо и даже обиделся, что его по таким
пустякам отрывают от дела: я, мол, здесь не баклуши бью. Какая облава
тигра? Видел я вашего тигра в гробу в белых тапочках. У меня птицы здесь.
На кого я их оставлю?
Но когда Коньков прикрикнул на него, он и совсем заупрямился: “У меня
начальник есть - лесничий. С ним и разговаривайте”. - “Я с ним только что
говорил. А теперь вы говорите. Телефон у Агафьи Тихоновны. Звоните ему на
дом. И немедленно!”
Зуев сходил в дежурку и вернулся озадаченным и хмурым. “Ну и что?” -
спросил Коньков. “Что да почто, - проворчал Зуев. - Мне же кого-то надо
найти да оставить за себя. Пока там проволынишься с вами, здесь и птицы
сдохнут”. - “Ты здесь не околачивайся! - начал терять терпение Коньков. -
Оставь кого-либо у птиц и без промедления поезжай в Бурунгу. Жди нас к
обеду у себя дома. Я заеду за тобой вместе с Дункаем и Кончугой. Ты в моей
группе, понял? И потом все вместе поедем в Улахе на облаву. Заночуем там,
на Медвежьем ключе. Все запомнил?” - “Ну”. - “Не ну, а так точно.

Ладно, еще
вернемся к этому. У меня есть новость и поважнее, - меняя тон, сказал
Коньков.
- Что за новость?
- В дневниках Калганова записано, что оба Ивана, должно быть,
встречаются в Медвежьем ключе… Там у них, предполагал Калганов, и
происходит заготовка. Или тайник есть. Мне только что сказали, что в
Улахе, так называют удэгейцы Медвежий ключ, прячется какой-то тип. И там
же, между прочим, обитает эти дни и тот шалый тигр, который слопал нашего
свидетеля. Не кажется ли тебе, что наш свидетель живет поблизости от того
самого тигра, который слопал его?
- Это любопытно! Кто тебе сказал?
- Сейчас узнаешь. - Коньков растворил дверь и поманил Дункая и Сольду.
Те вошли и остановились у порога, слегка поклонившись. Следователь
подошел, поздоровался с ними за руку.
- Семен Хылович, значит, Улахе и Медвежий ключ - это одно и то же
место? - спросил Косушка.
- Это правильно, - сказал Дункай. - А Сольда говорит: там человек
прячется.
- Какой человек? - спросил Косушка старика.
- Не знай, - ответил Сольда.
- Ты его видел?
- Нет.
- Так кто же говорит?
- Наши люди говорят.
- Они его видели?
- Нет.
- Откуда ж они знают?
- Наши люди все знают, - твердо отвечал Сольда.
- Каким образом? - чуть усмехнулся Косушка.
- Тебе что, не понимай? Чувствуют!
- А-а! Тогда другое дело. - Косушка, все с той же улыбочкой, валкой
походкой прошел к карте, которая висела на дальней стене, и поманил за
собой Конькова.
Они нашли на карте распадок с ключом Улахе.
- Калганова убили здесь, возле Бурунги… - отмечает на карте ручкой
Коньков, - до Улахе недалеко. Километров двадцать.
Косушка, обернувшись, громко спрашивает Дункая и Сольду:
- По Медвежьему ключу лодка проходит?
- Почему нет? - отозвался Сольда.
- Даже с мотором, - сказал Дункай.
Следователь сказал вполголоса Конькову:
- Съездить можно… Но зыбкая история. Одни слухи. Что мы с тобой с
лодки увидим?
- У меня есть идея… - тихо сказал ему Коньков. - Но сперва давай
отпустим удэгейцев и поблагодарим их.
- Ну, ну! - Косушка подошел к Дункаю и сказал: - Спасибо вам, Семен
Хылович! Сведения ваши ценные. Мы их учтем.
Дункай натянул кепку, а Сольда сунул трубочку в рот, а свою шапочку с
кистью и не снимал. Они повернулись уходить.
- Семен, подожди меня возле прокуратуры! - сказал Коньков. - Ты мне
нужен.
- Ага, подождем! - и вышли.
- Что ж у тебя за план?
- Устроить облаву в Улахе. Прочесать весь распадок…
- А что? Может, и в самом деле там какой-нибудь обормот скрывается. Но
как ее устроить? Собирать охотников на ловлю призрака? - усмехнулся

Значит, либо сам добыл, либо есть где-то запасы. Кто-то орудует умело.
- Сколько у него убоины?
- Пудов пять будет. Да пуда два, говорит, сдал в магазин сельпо.
По-моему, врет. Там целый день шла торговля… через черный ход. Коркина
надо спросить. Он поточнее скажет.
- При чем тут Коркин?
- При том. Это его заготовитель. Две недели назад этот самый Кузякин с
Балабиным привозили много изюбрятины. Это Коркин признает. А то, что вчера
шла торговля изюбрятиной, об этом - ни слова.
- Во-первых, он мог не знать - торговали или нет. Он же не продавец.
- Вот и давай установим, знал он или нет. И почему продавец не
докладывает ему о поступлении в магазин убоины от частного лица? То бишь,
извините, от заготовителя Коркина.
- Постой! Ты что предлагаешь, еловая голова, Коркина вызвать на допрос?
- Ну и что? Вызовем и Кузякина, и продавца, и Коркина, сделаем
перекрестный допрос. Ведь это же не первый случай.
- Ну при чем тут Коркин? Ему же сдали готовый продукт, да и то через
магазин. Он - государственное заведение, а не частная лавочка.
- Дункай тоже не частную лавочку держит. Но мы же его допрашивали.
Теперь давай Коркина допросим.
- Дункай - заготовитель, а Коркин - потребитель, то есть
распределитель! Это ба-альшая разница! Понимать надо, еловая голова.
- Вот именно, потребитель, - усмехнулся Коньков и с ехидцей спросил: -
Что-то я не слыхал, чтобы в сельпо изюбрятину продавали в этом месяце. Кто
же ее потреблял, кроме Коркина? Любопытно бы узнать…
- Ну, знаешь! Ты, кажется, того, божий дар путаешь с яишницей.
- Эге, божий дар! А ты, случаем, не приложился к этому дару? Тебе не
продавали изюбрятину по дешевке?
- Леонид Семеныч, не забывайся! - вспыхнул Косушка, и на залысинах его
стали проступать мелкие бисеринки пота. - Ты что, в кастрюли мои хочешь
заглянуть?
- Не о кастрюлях я, - устало ответил Коньков. - О совести я думаю, о
нашей принципиальности.
- По-твоему, я бессовестный! - Косушка, поджав губы, исподлобья смотрел
на Конькова, и на его широкой переносице проступили красные жилки.
- Да не сердитесь! Я же не про вас. Я говорю о том, что скрывается за
частным случаем убийства. О той нетерпимости, о травле Калганова. Они же
его ненавидели за то, что он требовал жить по закону. И заготовители, и
леспромхозовцы, и браконьеры, и черт знает кто. На него чуть ли не
науськивали…
- Но пойми же, мы с тобой ведем следствие. У нас частное дело об
убийстве. А ты куда лезешь? Не превышай полномочий!
- Конечно… Посадить под стражу какого-нибудь Кончугу, толком не
разобравшись в его виновности, - тут не превышаем. А допросить Коркина,
который принимает браконьерскую изюбрятину, - тут превышение.

15

В приемной прокуратуры, куда пришел Коньков, чтобы доложить Косушке
насчет конфискации убоины, он неожиданно столкнулся с Дункаем.
- Семен, ты чего здесь делаешь? Тебя снова вызвали? - Коньков с
настороженностью и недоумением глядел на Дункая.
- Да нет, не вызывали, - ответил тот улыбаясь и протягивая руку. - Сам
приехал.
- По какому делу?
Дункай взял Конькова под руку и отвел к порогу, подальше от сидевших на
диване посетителей.
- Понимаешь, какая история… Тот шалый тигр, которого замечали возле
Бурунги, теперь на Улахе ходит.
- Ну и что? А где эта Улахе?
- Улахе по-вашему Медвежий ключ. Распадок.
- Постой! Про Медвежий ключ и у Калганова написано, но его нет на
карте.
- На карте есть Улахе. А русские охотники, из Воскресенского, звали это
место Медвежьим ключом.
- Что ж ты предлагаешь? Поймать этого тигра и допросить - съел он
свидетеля или нет? - усмехнулся Коньков.
- Да погоди ты!.. - Дункай опять потянул к себе Конькова и сказал тише:
- Там же, наши люди говорят, будто скрывается какой-то человек. Понимаешь,
чепуха получается: тигр слопал человека на Бурунге и живет в распадке
рядом с другим человеком. И ничего! - Он зашептал Конькову на ухо: - А
может, этого свидетеля-кашевара никто не съел? Может быть, он и скрывается
там?
- Семен Хылович, ты гений! - Коньков ткнул его в бок и шепнул на ухо: -
Ты про эти свои догадки никому не говорил еще?
- Никому! - покачал головой Дункай.
- Молодец! Ты один приехал?
- Со мной еще Сольда. Он на завалинке сидит, на солнышке греется.
- Зови его сюда! А я сейчас следователю скажу - и мы вас вызовем.
Как только вышел от Косушки прокурор, Коньков сразу прошмыгнул в дверь.
- Чего это “сам” тебя навещал? По нашему делу?
- Да. Вот принес заключение экспертизы насчет пули, убившей Калганова.
- Косушка указал на бумагу, лежавшую сверху в раскрытой папке. - Только
что от криминалистов получил.
- Ну и что?
- Говорит, пустыми поисками занимаетесь. Это он насчет твоих пуль…
Ну, тех, что врачиха в бадью всадила. Вы можете, говорит, перебрать все
карабины, которые зарегистрированы в республике, и ни один из них не будет
искомым. Пуля эта выпущена из нестандартного ствола. Скорее всего -
самоделки.
- Дак как же его искать?
- А это, брат, наша с тобой забота. Какие новости?
- Накрыл одного охотника с убоиной.
- Какой убоиной?
- Все той же!.. Изюбрятина, кабанина… свежая!
- Изюбрятина? Что за человек?
- Заготовщик из потребсоюза.
- Где он взял?
- Темнит. Говорит, что купил у охотников возле села Красного.
- А ты что думаешь?
- Не верю я ему. Охота в артели прекратилась еще дней десять назад.

Может,
осталось у кого? Кто хоть привез-то?
- Кто ж тебе отпустит? Ты при форме. Пошли бабу, может, он и продаст. А
то давай я схожу.
- Да ну, что ж тебя гонять, старого человека. Я жену пошлю. К кому?
- Только обо мне ни слова!..
- Ну, что ты!
- Пусть сходит к Кузякину. Небось даст.
- Где он живет?
- Третья изба с краю по главному порядку, считай от реки.
- Спасибо, вечерком пошлю. А ты мне ящичек приготовь для посылки.
- Это уж само собой. Собью. Дырки-то провернуть с боков?
- На что они мне? Чай, не яблоки посылаю. Бывай здоров!
- Спасибо! - Иван Корнеевич для почтения снял фуражку и проводил
Конькова до ворот.
“А черный ход оказался интереснее. Нас из одних дверей вроде бы взашей
вытолкали, а мы премся в другие. Хо-хо!” - весело думал Коньков, идя к
дому Кузякина, и распевал на разные лады одну и ту же подвернувшуюся на
язык строчку: “То ли еще будет! То ли еще будет!”
Кузякина он застал на дворе; тот подправлял плетень, вплетая
свежесрезанные тальниковые хворостины в изреженные и прохудившиеся от
времени прорехи в заборе.
Это был средних лет мужчина, черноволосый, с неприветливым скуластым
лицом и косоватым разрезом узких монгольских глаз.
- Вы - Кузякин Михаил Емельянович?
- Ну, я, - неохотно отозвался тот, кладя топор на дровосек.
- Я участковый уполномоченный, - Коньков показал свою книжку.
- Да знаю, - сказал Кузякин, не глядя на этот красный документ.
- Мне поговорить с вами надо.
- Пожалуйста. - Хозяин указал на здоровенный чурбак, сел сам и вынул
пачку папирос.
- Да что ж мы здесь? - Коньков глянул на серое небо. - Вон и дождь
накрапывает. Пошли в избу!
- Пошли.
Коньков пропустил вперед себя хозяина и сам нырнул через порог в
темноватые сени, потом прошли в избу. Изба как изба, ничего
подозрительного: полы чистые, крашеные, стены обклеены обоями. Над
кроватью с никелированными шишечками висит дробовик и патронташ. Коньков
прошел к столу, сел напротив хозяина.
- Вы заготовителем работаете, в Бурунге?
- Так живу-то здесь. Работаю в потребсоюзе. Бываю, конечно, и в
Бурунге… Изредка.
- Ну как изредка? Последний-то раз когда там были?
- Да уж недели две прошло.
- Ага!.. А что вы там делали?
- Пробковую кору сплавляли.
- Дробовичок-то с собой берете? - Коньков кивнул на ружье.
- Берем… Так, по уткам ежели.
- А если что покрупнее? Карабина-то разве нет?
- Как видите. - Кузякин указал на стену.
Вошла хозяйка, приветливо улыбнулась.
- А у нас во-он кто! Гости, оказывается.
- Гостей угощать надо, - сказал Коньков, здороваясь с хозяйкой.
- И правда! - встрепенулась она.

14

“Ну что ж! Расшевелили парадный подъезд, - твердил про себя Коньков,
выходя от Коркина, - а теперь попробуем зайти с черного хода”.
Магазин сельпо, стоявший на выносе из общего порядка домов, поближе к
реке, был закрыт на обед. А со двора, от реки, валил мощным столбом черный
дым.
Здесь на обширном дворе, огороженном высоким дощатым забором, горой
были накатаны пустые бочки, валялись ящики, коробки картонные и всякая
иная рухлядь. Магазинный сторож, в кирзовых сапогах, в овчинной безрукавке
и военной фуражке со звездой, носил охапками и крепкую, и ломаную тару и
бросал в большой костер, разложенный посреди двора.
- Что, гвардеец, добро сжигаешь? - сказал Коньков, подходя к старику и
здороваясь за руку.
- Не говори, парень… Его накопилось вон - ноги не протащишь.
- Не жалко? Ведь ящика доброго не купишь на почте. А ты сжигаешь.
- Да что поделаешь? Порядок тоже наводить надо. Тут настоящий завал
образовался.
- А я к тебе по делу, Иван Корнеевич. - Коньков присел на чурбан и
протянул раскрытый портсигар старику.
Тот неторопливо размял папироску, закурил и подсел рядом.
- А что у тебя за дело?
- Собрался посылочку отправить, хвать - ящика нет. Дай, думаю, к Ивану
Корнеевичу зайду. У него этого добра много.
- Тебе под чего ящик-то?
- Рыбы вяленой хочу послать.
- Кому? - допытывался дед.
- Братану, в Кемерово.
- Известно, на сухопутье живут. Большой ящик-то?
- Килограмм на шесть.
- Ну что ж, подберем… Не то сам собью - лучше нового будет.
Коньков вынул два рубля и подал их деду. Тот проворно сунул деньги в
карман и сказал, как бы в оправдание:
- Ты много дал.
- Два сколоти. Один впрок будет.
- Сделаю, Леонид Семеныч. А после службы выпью с устатку.
- Смотри, от старухи влетит.
- Тогда уж поздно будет. А то и деньги отберет, и по шее заедет. В
жисть не поверит, что милиционер дал.
Коньков рассмеялся.
- Боишься хозяйки-то?
- Дак ведь по нонешним временам кроме хозяйки и бояться некого - пьют и
прогуливают. Вон и в газетах про это пишут. Эта самая… руководящая
струна ослабла.
- И как же ее подтянуть? - усмехнулся Коньков.
- А очень просто - назначить баб. Они нам враз сухую конституцию
пропишут.
- Это еще не беда. Лишь бы они нас без закуски не оставили. В вашем
магазине, поди, и закусить нечем?
Сторож покачал головой и языком причмокнул:
- Э-э, парень! Была закуска добрая… Да ты опоздал.
- Да ну? Что ж это за закуска?
- Изюбрятина.
- В магазине?
- Около прошла. - Дед сделал выразительный жест рукой. - Вчера целый
день тащили - и все черным ходом.
- Ах ты, какая жалость! Я, грешным делом, люблю изюбрятину.

Пусть оформляют все
как надо.
- И слава богу! - улыбнулся Коньков. - Есть и повыше нас люди. Пускай
они разбираются.
- Ну и жох ты, лейтенант. - Коркин тоже улыбнулся, но как-то кисло. -
Ты ведь, чай, не за этим пришел? Это можно было бы и по телефону сказать,
из милиции.
- Да и ты не простачок, Василий Федорович. Отгадал. Хорошо иметь дело с
умными людьми!
- Чем могу быть полезен?
- Откровенностью, как говорится.
- Перед тобой - как перед господом. Исповедуй!
- Помоги нам разобраться. Кто из ваших потребсоюзовцев держит связь с
Бурунгой на Верее?
- Какую связь?
- Ну, заготовители… Кто там еще обитает?
- А-а! Кузякин и Рыбаков. Они у меня клепку там заготовляют и кору
бархатного дерева.
- А изюбрятину они там, случаем, не заготовляют?
- Изюбрятину? - Коркин пожевал губами, помедлил. - Вообще-то было
время… Когда шел отстрел изюбрей, брали, кажется, в артели у Дункая. Ну,
дней десять - пятнадцать тому назад.
- А три дня тому назад они ничего не привозили?
Коркин пожал плечами, подумал, наконец произнес:
- Не знаю.
- Они знакомы были с Калгановым?
- Да кто с ним не был знаком? - оживился Коркин. - Конечно, о
покойниках не принято плохо говорить. Но, откровенно сказать - он был
живодер. Просто житья никому не давал.
- Как не давал?
- Да так. И охотников огульно всех обвинял. И лесников. Поклепы писал
на целые учреждения. Сплошное очернительство. Работать мешал.
- И вам тоже?
- Было и с нами. Он у нас весной всю кору бархатного дерева арестовал.
Как раз там, в Бурунге.
- За что же?
- Да пустяки. Придрался, будто мы нарушаем возрастной ценз. Нашел,
может быть, одно-два деревца, с которых сняли кору до срока. И поднял шум.
- Что значит - до срока?
- Пробковую кору заготовляем. Значит, диаметр установлен для взрослого
дерева, толщина то есть. Вот он и придрался - что, мол, тонкомер обдираем.
Дак у нас же лесничество следит за этим. И лесник там контролирует, Зуев.
- Зуев Иван?
- Он самый. Ну вот… Вызывали нас на исполком из-за этого поклепа. И
Зуев, и сам лесничий показали в нашу пользу, сказали, что отдельные
случаи, издержки производства. Ну, Калганов и остался с носом. А сколько
мы времени потеряли на эту волокиту? План сорвали… По его милости.
- Значит, никаких нарушений технологии не было? Одни издержки… Так -
чепуха? - усмехнулся Коньков.
- Не в том дело, - сказал Коркин, нахмурившись. - У меня что тут,
частная лавочка? Я себе в карман прибыль-то деру, а? Для кого мы пробку
заготовляем? Для государства! Мы ее вон куда, аж в Москву да на Кавказ
отправляем. Ее ждут, просят, требуют! Это ж понимать надо.